История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Из Антиохии он написал письмо сенату и издал эдикт для римского народа. Оба документа были наполнены нападками на Макрина, которого он особенно упрекал за низкое происхождение и дерзость, с которой тот осмелился провозгласить себя императором, не имея даже права входа в сенат. Этот упрёк звучал особенно нелепо из уст четырнадцатилетнего императора. С тем же отсутствием здравого смысла он подчёркивал малолетство Диадумена, провозглашённого императором своим отцом до достижения десяти лет. Он питал особую ненависть к этому юному принцу, видя в нём соперника, и впоследствии распространял о нём всевозможные клеветнические слухи, которые даже заставлял вносить в исторические сочинения.
Что касается себя, то Гелиогабал в письме и эдикте щедро раздавал великолепные обещания. Он объявлял, что будет брать за образец Августа и Марка Аврелия. В частности, он обязался не мстить за решения, принятые против него или памяти Каракаллы по приказу Макрина, и в этом сдержал слово. Другие дела и преступления поглотили его внимание, и прошлое было забыто.
Он сразу показал, насколько мало уважает сенат и старые традиции, присвоив себе все титулы императорской власти исключительно по воле солдат. В упомянутых документах он именовал себя: «Император Цезарь, сын Антонина, внук Севера, Благочестивый, Счастливый, Август, проконсул, облечённый трибунской властью». Ни один из его предшественников не поступал так. Все они получали титулы и полномочия верховной власти лишь по декрету сената и постановлению народа. Это нововведение имело опасные последствия и свидетельствовало о крайнем невежестве или пренебрежении законами со стороны принцепса и его советников.
Возмущение сенаторов было подавлено страхом, тем более что действующему консулу Поллиону было приказано применять силу против любого сопротивления. Поэтому они утвердили все титулы, которые Гелиогабал себе присвоил. Вероятно, тогда же они даровали Мезе и Соэмии титул Августы, который те носят на своих монетах. Они скорбели о Макрине и ненавидели Каракаллу, но их жалкое рабское положение дошло до того, что, вопреки всем своим принципам, они осыпали Макрина проклятиями, объявили его врагом государства, осыпали Каракаллу величайшими похвалами и, как верх позора, выразили пожелание, чтобы его сын был на него похож.
Ожесточение Гелиогабала против Макрина, хотя и неудивительное для врага, всё же шокировало своей крайностью. Желая опорочить предшественника в глазах военных и завоевать их любовь сравнением, он обнародовал секретные записи о планах Макрина по реформированию армии и письмо, в котором тот жаловался на солдат городскому префекту Марию Максиму.
Люди также сочли не только чрезмерной, но и безумной его прихоть присвоить себе консульство Макрина. Тот стал консулом в начале года и занимал должность не более четырёх месяцев, сложив полномочия задолго до появления Гелиогабала на политической сцене, когда будущий император довольствовался титулом жреца Солнца. Новый император выглядел смехотворно, заменяя имя Макрина своим в летописях и официальных актах, будто бы он занимал должность, о которой даже не помышлял. Но это мелочи, не стоящие упоминания в истории Гелиогабала.
Его жестокость проявилась ещё до того, как он покинул Сирию. Главные друзья и сторонники Макрина пали жертвами его мести: префект претория Юлиан Нестор, наместник Сирии Фабий Агриппин, несколько римских всадников, арабский командующий Реан, проконсул Кипра Клавдий Аттал, Деций Трициан, командовавший преторианцами в Альбанском лагере во время переворота, ранее бывший, как я упоминал, наместником Паннонии. В Рим также были отправлены приказы казнить нескольких знатных лиц, чья связь с Макрином делала их подозрительными для нового правительства. Другие, не замешанные в прежних беспорядках, но чьё влияние, должности или таланты могли внушать опасения, пали жертвой подозрительности. Дион называет несколько имён, неизвестных нам, хотя они занимали высокое положение в государстве, и замечает, что Гелиогабал, уничтожив столько знатных людей, не соизволил даже сообщить об этом сенату.
Этот принц и его совет обращались с самыми серьезными делами совершенно кавалерски [1] и, казалось, играли жизнью первых людей империи. Силий Мессала и Помпоний Басс были обвинены по приказу министерства [2] как недовольные правительством и на этом смутном основании приговорены к смерти. После вынесения приговора пришло письмо Гелиогабала к сенату, в котором он сначала жаловался на то, что эти два сенатора стали цензорами его поведения и соглядатаями того, что происходило во дворце, а затем добавлял: «Я не присылаю вам доказательств заговора, который они устроили против меня, потому что эти документы теперь бесполезны, и вы найдете их уже мертвыми».
Впрочем, подозрения его насчет интриг, направленных на захват трона, не были совсем безосновательными. После примера его возвышения и в хаосе, царившем повсюду из-за военной своеволия и дурного управления, не было человека, который не считал бы себя вправе стремиться к императорской власти. Дион упоминает о пяти подобных попытках, предпринятых людьми, один другого презреннее; и это не единственные, но самые значительные из известных ему заговоров. Двое из этих заговорщиков были сенаторами, но один долгое время служил центурионом, а другой был сыном врача. Сын центуриона и шерстяных дел мастер также осмелились на подобное. Простой человек попытался поднять мятеж среди флота в Кизике, когда император находился в Никомедии. Все эти выступления остались без последствий и привели лишь к гибели их зачинщиков. Но они не менее ясно свидетельствуют о том, в какой ужасный беспорядок могут ввергнуться даже могущественнейшие государства, когда забываются прежние принципы и высшие должности занимают недостойные люди. И это лишь предвестие тех смут и потрясений, которые мы увидим в Римской империи через несколько лет.
Я только что упомянул о пребывании Гелиогабала в Никомедии. Он отправился туда, чтобы приблизиться к Риму, и провел там зиму. По прибытии он запятнал себя убийством, еще более вопиющим, чем все те, что я до сих пор описывал. Он был бесконечно обязан Ганнису, своему воспитателю и главному орудию своего возвышения. Это Ганнис организовал заговор, поднял солдат, ввел юного Гелиогабала в лагерь и более всех способствовал победе над Макрином. Ганнис пользовался уважением Мезы и слишком нравился Соэмиде. Мало того – он чуть было не женился на ней с согласия ее сына-императора, который даже склонялся к тому, чтобы дать ему титул Цезаря. При всех своих пороках он обладал и весьма достойными качествами. Он любил удовольствия, охотно брал деньги, но никогда не прибегал к отвратительным вымогательствам и даже проявлял благотворительность. Мы видели, что он был храбр и сведущ в военном деле. Как усердный министр и внимательный наставник, он желал, чтобы его воспитанник охотно занимался государственными делами и соблюдал в своем поведении правила благоразумия и умеренности. Именно за это он навлек на себя гнев Гелиогабала, который, проявив подлую жестокость, нанес ему первый удар собственной рукой, так как ни один солдат не осмелился начать казнь. Эта ужасная неблагодарность полностью раскрыла дурную натуру нового принца и сделала его предметом всеобщей ненависти.
Не менее достойный порицания в своих дружбах, чем в своих ненавистях, Гелиогабал осыпал милостями и доверием Евтихиана, льстеца и подражателя его порокам, человека, совершенно лишенного стыда, шута и скомороха по профессии, так что даже прозвище его – Комазон (что по-гречески означает «скоморох») – употреблялось так же часто, как и его настоящее имя. Гелиогабал осыпал этого ничтожество почестями и должностями. Он сделал его префектом претория, консулом вместе с собой и, что не имело прецедента, трижды префектом города. Он слушал только его и ему подобных; а Меза, которой он был так многим обязан и чья мораль отнюдь не была строгой, потеряла часть своего влияния на него, потому что осмелилась делать ему некоторые увещевания.
В Никомедии Гелиогабал принял консульство, которое считал вторым, так как первым
